Писульки

Вы, кстати, заметили, какие наглые стали птицы, расхаживают по шоссе, лениво взлетая, лениво уклоняются от прохожих, взгляд не отводят, криков не боятся. Они, может, знают что-то, чего мы не знаем и царству человека пришёл каюк, конец венцу творения. Птицы они летают везде, слухи собирают...
***
Есть много людей, убеждённых, что любая чушь, произнесённая громко и уверенно, становится истиной. Но это полбеды. Очень много людей верят в громко и уверенно сказанную чушь.
***
Интересно, что страшного злодея в славянском фэнтези Волкодав, сборной солянке из Властелина Колец, Слипи Холлоу и старого И на камнях растут деревья, в самом деле, зачем напрягаться, когда всё уже придумано, так вот, главного злодея зовут Жидоба. Жидоба и его жидобки.

Эссе на тему, ну а тема у мене одна, на неё и эссе. Я хочу сказать, что дети могут выручить семью. Сразу появляются темы для разговора, общие интересы, пропадает это - придёшь домой, там ты сидишь. Правда потом дети вырастают и рушатся все подпорки, нет ни детей, ни любви, ни секса, только напряжённое, сопящее молчание вокруг борща или, напротив, бесконечные свары. Но дети оттягивают конец, есть что-то правильное в том, что люди не разводятся из за детей. Если кто не понял, это не про меня, это общие рассуждения.
А если про меня... Знаете, что младенца мы почти не называем по имени. Его зовут бурундук и хитрован, а когда он хмурится, насупливается и выпячивает нижнюю губу, как настоящий Габсбург, то - председатель всех младенцев. Что это говорит о нас, как о родителях, не знаю, из меня психолог никакой, а жена моя последовательница той минималистской школы психологов, у которой всего две доктрины - проблемы женщины от недоёба, а проблемы мужчины от того, что у него размером с бамбу. Меня, кстати, дома называют говночистом, надеюсь, объяснять причины не нужно, и номер мой в семье - семнадцатый. Короче, у нас не скучно, а живём мы на высокой горе и вечером облака туманным Альбионом проплывают мимо и каждое сволочное облако кричит - закурим?!

А теперь к чаю о моче. Оказывается, если ребёнок вас, пардон муа, обоссал - значит, пригласил на свадьбу. Таким образом он пригласил уже столько народу, что я, похоже, не потяну расходов на гостей. Тем более, что мокрый детский врач заявил, что явится без подарка, за это он был обфунен вторично. Кабинет моэля был настолько обоссан, что я поскользнулся на полу.
***
Мне часто кажется, что лица современных людей потеряли индивидуальность и чей-то портрет служит изображением целой группы людей, не более. И на улицах так много похожих лиц.

У меня родился сын. Похож на меня. Особенно на меня летнего - красный, сонливый и беспомощный.

Нет ничего глупее попыток превратить гениальных людей в апостолов человечности, гениальный Шекспир был и остаётся гениальным человеком, который, небось, таращит глаза, слыша, какие апостольские деяния ему приписывают.
***
Нет ничего красивей ночных мокрых улиц, освещённых отражающимися в лужах фонарями, будто у тебя на глазах родился новый мир, улица расплывается и переходит в сновидение.
***
Человек, неспособный отличить вас от других, наносит вам оскорбление. Равенство - это вообще ужасная несправедливость, неравенство - естественное право.
***
Вольное обхождение моей матери с ивритом приведёт к тому, что её, кроме меня, никто не будет понимать. Слышал про старуху с Кармеля, - кричит она в трубку, - на неё дома напали три байрона!
Я-то сразу догадываюсь, что это три бирьона, а каково остальным?

Часто легче объяснить собеседнику, почему тебе не нравится Феллини, чем почему не нравится Кустурица. Терпения не хватает, а в двух словах как-то обидно выходит. Раньше было терпение, а тут не стало. Да я и не про Кустурицу вообще-то, это так, аллегория.
***
Стервозные женщины все похожи. Тот случай, когда суть сильнее черт лица, они второстепенны. Так похожи друг на друга учителя, наставники молодёжи и люди академии.
***
Женщины, которых сватали тебе родственники. Они всегда с тобой. Рассказывают, когда они вышли замуж, когда родили, когда развелись и как дела в общем. Родные когда-то словно связали их вместе с тобой в воспалённом мозгу, тени несуществующего прошлого, с двойнями, сумасшедшими мужьями и довольно таки тяжелыми судьбами. - Поздравляю, - всё, что я могу ответить и поздравление относится, в основном, ко мне.

(Поднимая шампанское) вот, что я хотел сказать, дорогие мои, человек измеряется отданным теплом, а не теми запасами, которые вроде как ждут подходящего человека, я не верю в эти глубинные пласты, в эти тлеющие лучины, дорогие мои сексуально обиженные, и поверьте, по каждой строчке и по каждому взгляду можно определить, либо есть, либо нет и взять неоткуда. Это не значит, что нужно бежать и играть в Данко или князя Мышкина, оставьте этот бред, это не вопрос быть хорошим или плохим, спасать детей или плакать от фильма, это очень просто, без уловок и отмазок, без религий и любви, маленькая вещь - душевное тепло. See ya in the funny pages...

В 2007 году жж можжно жжакрывать. Большинству здесь, окромя сисек, показать было нечего и они их показали. That's all, folks. Вот такие вот итоги.
***
Политическая партия сродни любительской футбольной команде - кучка людей из всех слоёв общества, с разными мировоззрениями, кретины, занятые игрой.
***
Ненавижу пары, когда мужчина идёт, взяв женщину за шею.
***
Жёсткость и жестокость как результат стремительности жизни, нужно иметь досуг, чтобы любить своих детей, платоническая любовь - изобретение тех, у кого есть время и средства созерцать и иногда, вместе с ростом дохода, человеку становятся доступны прежде несуществовавшие для него нравственные нормы.

Замёрз в милуиме нипадецки. Армейский китбэг открыл один раз, оттуда сильно пахло сыром. Занимаешься вещами, которые не доводится делать здесь, а именно - бесполезно растратить кучу времени, выслушать и рассказать самому на редкость бородатые анекдоты, наконец увидеть, что такое Турецкий Гамбит, расписать пулек и смешать водку с пивом. А также растерять знание русского языка под напором боевых друзей. Я ж не знал, что всё называется темой - прикольная тема моря, какая бешенная тема, Золотой Храм Мисимы и Пелевин - это такая тема... темой было признаны даже теория хаоса, белый шум и броуновское движение.

Приехали с Симой в мэрию Беер-Шевы внедрять систему, сеять разумное-доброе. Город вроде меняется, но серость не проходит, а мэрия - памятник этой серости и оплот. Жуткое здание. На крематорий похоже. Не помня слова крематорий на иврите, говорю Симе - напоминает здание, где мёртвых сжигают. - Дахау?!!!! - в ужасе кричит йеменка Сима. Десять минут втолковываю ей, что такое крематорий. Возле автомата с сигаретами стоит юноша казахской наружности, минут десять стоит, насмотрелся наследников Ури Геллера, силой мысли вытягивает пачку. Внутри всё обшарпанное, треснувшее и холодное, пахнет куревом, какое-то недоделанное, даже продавщица в буфете косоглазая.

Журнал переводится в хитрый режим "ни дня без строчки". В знак высокого доверия к читателю (читай - его способности выдержать любую чушь со стороны аффтара).
***
Природа, видимо, решила, что одного дня дождей нам хватит. Погоды стоят, называется - займи, но выпей.
***
В утренних пробках смотришь на лица водителей и не осусяесь молодцеватости, не видишь присущей нам с вами способности одновременно вести машину и разговаривать, чистить ухо, ковыряться в носу и, самое сложное, читать газету, но ощущаешь желание всем этим заниматься. И тогда нужно отвлечься от лиц, произвести дегуманизацию и рвать когти. Меня спрашивают, как ты так быстро приезжаешь из Реховота в Петах-Тикву, очень просто, говорю я - от страха.

Я довольно мало сплю, часов пять. Здоровье позволяет. Не хочется отпускать день просто так, похожим на другие. Время измеряется не числами, особенно у меня, помнящего только собственную дату рождения. Как в Серебрянных коньках, когда он мерял расстояние трубками. Так время измеряется мелочами, вроде ежедневных парковочных билетов, выкуренных сигарет, знакомых лиц, пакетами молока, носками, трусами, презервативами, увеличивающиеся промежутки заполняются заправленными баками, встречами, бутылками, зарплатами, женщинами. Эти маленькие флажки на длинном пути становятся больше и прочнее, их видно издалека, мы говорим - помнишь... одежда, машины, мебель, должности. И тут приходят жены и дети и смерти, прочные, нестирающиеся зарубки на твоём стволе, а потом их уже негде ставить, время расплывается, переполнена память, поэтому, может, старики помнят не вчерашний день, а то, что случилось много лет назад, memory overflow. That's life for you.
***
Есть такие люди, когда неинтересно, хорошие они или плохие, просто неинтересно, у них даже движения монотонны и однообразны, без проблеска в голосе, в окраске речи, в словах удивительная упрощённость мысли, такая удручающая наивность, от плоских выражений становится холодно, как от голой стены.

Монт Сент-Мишель рос и рос, пока не встал на пути. На стоянке есть столбик с табличкой, вроде тех, которые сообщают, что стоянка для обитателей улицы, только здесь вам угрожают вовсе не штрафом - оставив машину с шести вечера до семи утра, обнаружите на её месте мирно текущие воды. Три автобуса японцев вылезли и дружно снимали явно зазнавшихся чаек. Погода стояла готичная, как раз для готики - дождь и холодный ветер, даже морозоустойчивый дальтоник замёрз и, расталкивая японцев, поскакал в туалет, где сделал тонкое дорожное наблюдение - если рядом с туалетом находится банкомат, будьте уверены, что вход платный. Гора, внушительная сама по себе, в сочетании с окружающими пейзажами, приобретает эпический и мрачный размах, Наполеон в своё время сделал из Сен-Мишеля тюрьму.
Времени не оставалось и я рванул 200 км в сторону Парижа, пролетев заманчивые сырные деревни Камамбер, Ливарот и Нюфшатель, домики с пробами кальвадоса и сидра, всю эту фермерскую сторону Нормандии и к вечеру прикатился в Лизьё, в цивилизацию, в магазины одежды. О пропущенных фермах жалеть было нечего, стоял сезон бужоле, каждый день я ухрюкивал бутылку бужоле, иногда на природе вроде этой, под понимающими взглядами велосипедистов и ходоков, подлакировывая сидром и кальвадосом, удовлетворил страсть к новым блюдам, например к улиткам. Из Лизьё вернулся в Руан, где уже был, мельком и в воскресенье, просто гулял по городу, грелся кофием, слонялся по узким мостовым, где судили, держали и сожгли Жанну Д`Арк, ориентируясь на пику собора, что не помешало мне заблудиться, отдыхал перед Парижем. На обратной дороге, проехав мимо садов Еврэ, живописной родины Моне Живерни и Ле Анделе, не удержался и заехал в красивейшее аббатство Бек Хелловин, где можно было снять не один календарь, потом просто катил вдоль Сены в Париж.
Париж встретил меня такой пробкой, что я проклял город, его жителей в частности и французов в общем. Сдав машину, пошёл в сторону Елисейских полей, нарвался на начало рождественских распродаж в Лафайете насупротив Оперы, толпы людей носились по Хаусманну, ярко освещённому к праздникам. Рано утром уже полз к Лувру, ещё не забитому людьми, по набережной Сены, мимо сада Тюильри, к музею Орсе, обратно, по мостам, по Орфевр к Нотр Даму, солнце ненадолго показалось из за туч, наверх не поднимался, дикая очередь, снял горгулий так, продолжил в Латинский квартал, мимо Сорбонны, в Люксембургский сад, выглядящий довольно вяло в эту погоду. Ходил часов одиннадцать даже не заметив. В последние полдня в Париже отправился на Монмартр, была прекрасная погода, хотя этот город хорош в любую погоду, в любое время. На площади Пигаль слонялись туристы, сутенёры и босоногие трансвеститы. Бульвар Клиши, с его бесконечными сексшопами, соответствующей публикой и чистотой неприятно напомнил юг ТА, я срочно свернул на боковую улицу, ведущую на кладбище, там было тихо, как, впрочем, и полагается. Я кладбища не люблю, но тут сделал исключение, прошёл мимо немного жутковатой могилы Нижинского, постоял возле надгробья Гонкуров, попрощался с Парижем и вернулся за сумками. Эх, на меня не вовремя накинули аркан...

Не знаю, мне уже мало, чтобы человек был хороший. Точнее, не главное. Это аргумент для нашкодивших псов и обескураженных родителей. Важнее вежливость и манеры. Кулаками не вобьёшь. Пусть человек будет злой, никчёмный, подлый. Вежливость как личная свобода. Как начальное условие. А остальное я сделаю сам.

Возле регистрации толпились японцы в одинаковых кепочках, я издалека принял их за детей. Мне ещё часто придётся их видеть, муравьями ползающих по далям.
Омытые дождём деревни Нормандии, с размеренной жизнью, когда поздно светает и рано садится солнце. Вставал рано, шёл искать кофейню в ещё непроснувшемся городке, с утренней публикой, большей частью алконавтами, начинающей день с пива, простой и суровой, тихо разговаривающей, хлопая полураскрытыми глазами. Везде отменное кофе, лучшее кофе было в привокзальном кафе, где туалет располагался на улице и был дыркой в полу. Утренняя Сена в сонном Понт дю Арш.
Руанский собор производит сильное впечатление, если не сказать потрясает. В готических соборах, вообще, не забалуешься, всё наводит на мысли о вечном, это вам не православный лубок.
В приморском Фекампе монахи гоняют бенедиктин, прямо в подвалах дворца, попробовал, пришлось купить.
Из Фекампа в Этретат, мимо океана, к скалам, которые вдохновляли художников и писателей, Моне их часто рисовал. Я вдохновлялся минут десять, сильно замёрз и пошёл есть устриц.
Прибрежные Хонфлёр, Трувиль и Дувиль, очень красивая дорога из Гавра с мостом через Сену.
Первое подобие города после вереницы деревень - Каен, любимец Вильгельма Завоевателя, здесь он и похоронен, с мужским и женским аббатствами и смешным монорельсовым трамваем. Утренний кофе с пёстрой публикой, пьющей стоя, сидят только те, кто заполняет лотерейные билеты, все друг друга знают, кроме меня, и беседуют, один не разговаривал, только кашлял, минут пятнадцать. К мужскому аббатству пристроили хотель де вилль, то бишь мэрию с голубыми елями, подсвеченными ночью к Рождеству.
Дорога забита замками, аббатствами и просто красивыми видами. Моментальность пейзажей, которую открыли импрессионисты до распространения фотографии, стоит повернуться, щёлкнуть и получится Сезанн.
В Байё гигантское полотно с вытканной на нём историей восхождения Завоевателя на трон, эдакий мультфильм 11-го века, смешные фигурки животных и людей, с очень реальным психологизмом, высадка войск и битва при Гастингсе.
Через моросящий дождь и густой туман, через древние Котансес и Авранчес, зелёные поля с черноухими овцами, показалось то, ради чего я и приехал, одно из чудес света, словно плывущее в воздухе.
Конец первой части.

Во Франции я как-то выпрямился, тут народ повыше, гигантские двери домов, сезон бужоле, тёмное небо и дождь как прикосновение паутины.
Кладбище Монмартра, возвышенное выражение лица можно объяснить близостью могил Дега, Нижинского, Гонкуров и Трюффо, но, кажется, я искал туалет. Остальное потом, здесь большого умения не надо было, клёкнул и получил.

Уехал в Нормандию. Долго не приду, дней десять не приду. Фотографии обещаю, качество оных нет. Опасаюсь международного конфликта, из за большой любви к лягушатникам и незнания французского.

Поехав на пляж, я забыл шорты. Высохнуть не успел и не смог, потому как стало холодно. Ничтоже сумняшеся, снял плавки и обмотался покрывалом, полотенце обернуть побоялся, оно норовило упасть и травмировать чью-нибудь психику. Так и поехал домой, приятно обдуваемый, так и шёл со стоянки до квартиры. Это всё прелюдия к следующему - какая охуенно удобная вещь юбка, особенно летом! Долой традиции.

Вот цвет и свет, например, они недоступны. Я и не пытаюсь, не лезу из кожи. Соглашаюсь, да, красивые цветы, да, эта рубашка мне идёт, к волосам, к глазам, к просвечивающим на солнце ушам, к веснушкам на спине. Я машинально черкаю лист профилями и скатываю кусочки хлеба в бюсты. Мне мерещятся силуэты в щербинках стен, пятнах на столе и царапинах деревьев. Мне мерещятся тайны похожих лиц и игры рук, многозначительность изгибов и сложность движений. И суть, выглядывающая из них, воровато или нагло. Ведь черты лица не передают её, поэтому нет похожих фотографий. Они обманчивы и лживы. Есть глупые черты неглупого человека, мужественная внешность труса, благообразие порока и чистое лицо подлости. Есть глупость, искажающая красоту лица до неузнаваемости. А цвета нет и свет играет с лицами в незнакомые игры, моё место в тени, там прохладней и сумерки мягко разглаживают лица, складки и морщины и остаются глаза.

В мужском туалете сразу и не разберёшь, то ли нассали, то ли помыли, тем более с моим зачаточным чуем.
***
Наконец-то дошёл до просветления за рулём - ругаюсь, но уже не нервничаю, такое журчащее спокойствие.
***
У котов, лежащих возле двери фирмы и почти всё время спящих такой снисходительный и довольный вид, что я теряюсь.
***
Как определить человека по одному высказыванию. Дуду Топаз: в Израиле сейчас все такие чувствительные, что я могу обидеть кого-то и не заметить, у всех этих людей прошу прощения. Аси Даян: я ни у кого не прошу прощения, только у себя, за то, что позволил некоторым людям наносить мне обиды.
Хотя у этих двоих достаточно одного выражения лица. Человека вообще очень легко вычислить. Вот вылечить алкоголизм по фотографии несравенно сложнее. Или найти парковку в ТА.

Я с четверга на пятницу в Хайфе с дружеским визитом, так что если кто желает меня видеть в полный рост, черкнитя. Буду, скорее всего, в Медведе сидеть, шампанское с пивом тянуть.

В душные ранние ночные часы сознание витает над головой, легко и медленно, в беззвучном телевизоре, каплях крана и в тенях - висящий плющ густыми джунглями на двери спальни и паук люстры на потолке. Кондиционер за окном ворчит и останавливается, ворчит и останавливается, словно дом пытается завести непослушный мотор и улететь севернее, например, в Исландию, там овцы и собаки чрезвычайно пушисты и гниёт акулье мясо на ужин.

Погоды-то нонче предивные стоят, саммер оф лов, бейби.

Темы, темы разбросаны везде, мир слегка безумен, весело и беспечно, достаточно любопытно покрутить головой. Четыре часа тупого бездействия в бейт дин рабани, компания русских, из тех, кто считает, что религиозная одежда приближает к израильтяням, в длинных юбках и нелепых шляпках, бабушка с остекленевшим взором смотрит на знак Нельзя курить - круг с перечёркнутой сигаретой. - Это часы? - спрашивает она. Я сползаю по стулу. Йеменец в кипе поднимает пелефон:" Где я? В суде, блядь, загораю! Тут бассейн и напитки." - Шесть лет уже развожусь, - доверительно сообщает он мне, - шесть лет по судам - и таким и таким. Счастливый, выходит из зала суда, подмигивая сидящим, дома ждёт гиюра невеста по почте из Филиппин, мир сошёл с ума, думаю я, направлясь к комнате эксперта, там сидит девушка из Братиславы, с копией справки из концлагеря о бабушке по фамилии Браун, эксперт звонит по телефону - у меня документ на немецком... с печатью... какого цвета печать? ... она с орлом, вот какого цвета. У эксперта вид прохиндея, жидкая борода, говорит прибаутками, на русском и идише, я уже от таких отвык, меня спасает мать, она заводит разговор о диссидентах, Кузнецове и Буковском, о Свердловске семидесятых. Прохиндей сын инженера, уехал в 79-м, отца, работника консервной банки, вызвали в ГБ - ваш сын, говорят, в Израиль собрался, не выпустим, выдаст ваши и наши военные тайны, а отец отвечает - пустите его, чтоб выдать эти тайны, надо по крайней мере закончить институт с отличием, а мой оболтус еле школу прошёл, выпустите - и таки выпустили, прохиндей из Минска, скоро летит туда снова, Белоруссия - последний оплот против Америки, кричит он, Лукашенко - политический гений, мать напрягается, открывает рот, я пинаю её по ноге, пора уходить, ты чего пинаешься, шепчет мать, эти туфли четыреста шекелей стоят, я впервые с радостью выбегаю из под холода кондиционера в удушающую жару.

На базаре голос по радио:" Завтра температура несколько упадёт ". Продавец, ехидно:" На нас она упадёт."
***
В поезде, когда ты один, есть интересная игра - кто сядет рядом? Если поезд полный, а к вам ещё не подсели, ждите подвоха, значит вам грозят соседи фром хэлл. Так и сейчас, сели две бабушки и семьдесят внуков и внучек. Они достали чипсы и я немедленно покрылся хрустящими обломками. Потом меня много раз пинули и ударили по голове, особенно старалась толстая внучка напротив.
- Вас шестеро, а есть всего пять печенек, придётся делиться,- сказала бабушка.
- Как это - делиться? - насупилась толстая внучка и схватила печеньку, - Пять на шесть ведь не делится.
- Кто открыл новый пакет чипсов? - закричала бабушка.
- Это Тали открыла! - тут же наябедничала толстомясая, доедая тот самый пакет и пиная меня от удовольствия.
Тали заявила, что печенье она есть не будет, чем повергла толстую внучку в невероятное изумление, она тихо кушала печеньку и периодически совала её Тали под нос. Потом они вышли, оставшуюся дорогу я стряхивал крошки и потирал ногу, стало тихо и скучно, уставшие люди, привычный пейзаж и моё отражение в тёмном окне - Нетания, Герцлия, Тель Авив.

Ашдодский пляж жжот. В отличие от города. Хотя, я там был много лет назад, у друзей-планокуров, Борюсиков. Это были такие планокуры, что разбив машину, жутко переживали только про забытый на месте происшествия мешок с... впрочем, я отклоняюсь от темы. Покраснев донельзя, с чужим журналом Крестьянка и песком во всех складках, отправляюсь в прибрежную забегаловку. Там почти пусто и можно сойти за завсегдатая, предварительно спрятав Крестьянку. Паб обрастает людьми, просыпается, пульсирует, крестики русских туристов, золотые побрякушки, рубашки из Касабланки, отставленный мизинец на бутылках Голдстара, кто-то клеит женщину на костылях, ей деваться некуда, она уже села, перестаю прикидываться своим, я вообще дальше румына не прохожу, только в диком Ришоне меня приняли за француза, да и то из за спутницы. Выходит певец, у него пёрышки, мешки под глазами, полотенце на шее, тяжёлая жизнь на лице и голос не хуже Иглесиаса, поёт на французском шестидесятые, для Беер Шевы, для сына в ВМС, для поклонниц в леопардовом, с татуировками на необъятном. Потихоньку втягиваются все, сонные, дымящие потягиватели кофе, потёртые солнцем и блондом дымящие дамы, пожилые копчёные дымящие ашдодцы с русскими спутницами, толстяки отрываются от еды, кто-то стучит костылём, официанты пускаются в пляс, даже немцы с голландцами косят под средиземноморских, единый живой организм или это просто полтора литра пива и море.

Отсутствие денег ведёт к приобретению несуществующих недостатков, их избыток - несуществующих достоинств.

Иногда так трудно найти золотую середину, нормальную самооценку, в наш век хрупких внутренних миров, ахиллесовых пят собственной оригинальности и неповторимости, когда важнее быть услышанным, чем услышать, нам сказали, вы должны быть счастливыми, сказали, как быть счастливыми, но не объяснили, что такое счастье, "а где на всех зубов найти - значит, безработица".

Есть столько естественных, не менее важных, чем секс, вещей, как регулярный стул, вкусная еда, etc. Фрейд будто бы испортил нас, и мы, как это свойственно порочным людям, стремимся увидеть порочность во всех и во всём.

Высокие люди обычно неторопливо спокойны, низкие вечно в движении, им, как у животных, нужно выжить в высоком мире, для этого надо бегать, хлопать крылами, распускать перья, они смотрят на высоких с затаённой ненавистью.